Литовка Николай Иванович

Жаркое лето 1942-го. Мы, сельские детишки, были заняты домашними делами, которых премного давали нам на день наши мамы. Сами они днем и ночью были в поле: убирали урожай, вязали снопы и возили их на огромных, запряженных быками мажарах (был такой вид телег). На току громыхал старенький трактор, вращая молотилку. Управлял процессом сухонький дедок – инвалид еще с гражданской. Он был и механик, и машинист молотилки, и генерал всей женской артели.

Под конец лета в село стали прибывать беженцы с Украины, в основном евреи. Они ехали обозами и нам казались очень богатыми людьми. Местные власти стали их спешно расквартировывать по хатам селян. Сельская ребятня быстро сдружилась с приезжими детишками, тем более, что они говорили, вернее, балакали с нами на одном языке.

А в конце августа в один из воскресных дней со стороны Кугульты примчались осторожные и запыленные люди – немецкая разведка. Они исчезли так же быстро, как и появились. А через несколько часов по дороге с того же направления двинулась армада вражеской техники. Шли колонны военных машин, танкетки и гужевой транспорт. Грузовики тянули под тентами орудия и везли солдат. Гужевые повозки буксировали тяжеловозы, брички были окованы железом, а колеса сделаны добротно. Это я тогда подметил с крестьянской точностью. Мы, пацаны, все три дня, что двигалась эта туча на Петровское, сидели у обочины дороги. Из проезжающих машин некоторые солдаты строили нам рожи, другие грозили кулаками и ржали. К вечеру мы разбегались по домам, взахлеб рассказывали об увиденном и получали от матерей порки.

Потом вся эта армия расселилась по селам. У нас в Благодатном немцы расквартировались по лучшим хатам. Обозы стояли на улице, дымились походные кухни, пахло очень вкусно. Вечно голодная пацанва крутилась рядом. Иногда немцы-повара насыпали нам каши прямо в шапки, и мы все мгновенно съедали.

Сразу школу немцы не закрыли. Помню, как в ноябре бегал на занятия босиком по земле, покрытой морозным инеем, а бежать два километра. Примчишься, ноги под себя подожмешь и греешь, а они красные, как лапы у гуся.

Потом в класс пожаловал немецкий чин с переводчиком и объявил. Что школа закрывается.

Через некоторое время немцы стали брать на учет всех евреев и свозить их в управу, расположенную в бывшем сельсовете. Двор был огорожен высоким саманным забором. Однажды мы с другом Колькой Пуневым залезли на него и смотрели, что происходит внутри. Людей построили в две шеренги: женщин с детьми отдельно, мужчин – отдельно. Им приказали снять верхнюю одежду и бросить в общую кучу. Потом взрослых заставили открывать рот. А человек в белом халате вырывал золотые зубы и бросал в банку, которую носил вслед за ним солдат. Когда в воротах появилась душегубка, люди стали неистово кричать. Мы с Колей тоже заревели в голос. Наши сердца разрывались от жалости и, в то же время, их переполняла ненависть к фашистам. Согнал нас с забора один старик: «Чего вы голосите, и вас сейчас туда загонят!». Евреев затолкали в душегубку, возили по селу, а потом  вывезли за село, где была выкопана огромная яма.

Когда захватчики отступали, грабили всех нещадно, особенно лютовали казаки из Апшерона, перешедшие на сторону фашистов. Я выскочил на улицу,  чтобы посмотреть, как враги драпают с нашей земли. Немец, проезжавший мимо, крикнул мне: «Скажи матке, пусть все прячет, плохие люди идут!» Мама успела спрятать небогатые пожитки, и предателям ничего не досталось. Вот таким мне запомнилось мое военное голодное детство.